Как служил

Третьего дня сел писать про службу. Тяготы и лишения, объективный взгляд. Осмелюсь доложить: тяготы были. И лишения были тоже. Два года есть два года.

Повестку вручили в октябре, и дальше было так. Учебка: три месяца под Рязанью, рота сто двадцать человек, подъём в шесть, зарядка, умывание, завтрак. Завтрак это перловка, крепкий середнячок среди каш: есть можно, а любить ни фига.

Караул: сутки на посту, хардкор в чистом виде. Устав караульной службы выучил раньше таблицы умножения. Если кто вдруг не знает, в карауле два часа стоишь, четыре отдыхаешь, потом опять два стоишь. На бумаге всё ладно скроено. На деле четыре часа отдыха это когда повезёт. Иногда это два часа сна на топчане короче тебя, а иногда дозорная тропа в три часа ночи, когда февраль, минус двадцать, ветер работает по лицу как наждак, и ты идёшь, считаешь шаги и думаешь только о том, чтобы не заснуть на ходу, потому что заснувший на посту это готовый персонаж для чужой байки. Знакомо.

Столовая: отдельная песня. Щи из ничего, компот из сухофруктов, хлеб без нормы. Что характерно, вкус того хлеба помню до сих пор, а шутеры за шестьдесят девять девяносто девять вечнозелёных забываю через месяц. Хлеб был честный, до мозга костей честный.

Цитата: «Военнослужащий обязан стойко переносить все тяготы и лишения военной службы». Устав внутренней службы, статья первая, если кто вдруг не знает. Осмелюсь заметить, устав здесь честен как нигде: ни слова про то, что тяготы когда-нибудь закончатся, и ни полслова про то, что лишения бывают приятными. Ему было до лампочки, кто перед ним стоит: тяготы выдавались всем поровну. Однако.

Дедовщина: слово страшное, а на деле старший призыв проверял младший на прочность. Меня проверяли табуреткой и уставом; табуретку пережил, устав выучил. Объективно, это была школа. Дети с израненной психикой потом пишут про это мемуары с пафосом, от которого градус зашкаливает. Мемуары мимо. Будет как было.

Дембель: 25 мая, ровно через два года. Вышел за ворота с вещмешком и молескином. Молескин это записывать, что увидел: адреса, телефоны, пара рисунков караульной будки. Внутре, если кто вдруг не знает, у каждого служивого такой был. Через десять лет оказалось, что это готовая матчасть для колонки, которую я теперь пишу вот этими самыми руками, и что все эти адреса, телефоны и рисунки караульной будки стоили ровно столько, сколько стоит одна честная колонка в хорошем журнале. Осмелюсь заметить, молескин окупился.

Чему научила

Армия научила трём вещам, которые мне потом перепродали в виде игровых механик по цене полного издания с сезонным пропуском. Считайте, что это гайд, только наоборот: сначала жизнь, потом игра.

Первое: укрытие. В шутере укрытие это кнопка. В жизни это угол стены, яма, бордюр. Прилипать к укрытию липким прицелом: для детей. В общем, сначала смотришь, потом высовываешься. Как говорится, порядок должен быть.

Второе: связь, в карауле это аппарат ТА-57 и провод, который кто-то обязательно перервёт. Поэтому докладываешь коротко, по форме, без лирики. Когда в сетевом шутере орут в микрофон, я слышу детей. Связь это когда тебя поняли с первого раза.

Третье: зачистка помещения. Вход, сектора, углы. Два человека, три секунды, тишина после. Кино про это снимают с замедленной съёмкой: голливудский сюжет, как он есть. Игры, которые показывают зачистку честно, пересчитать по пальцам. Остальные выдают на-гора пафос. Стойкое ощущение дежавю: опять спецназ, опять вертушка, опять пошли-пошли.

Четвёртое, бонусом: смерть. В шутере умер, возродился через пять секунд и побежал дальше. Про жизнь скажу аккуратно: Тарков про это не врёт: там смерть это мясо, катсцены не завезли. Тарков это такой караул, только без развода и с лутом. Зашёл на Таможню, умер у общаги. Зашёл снова, умер там же. Затягивает. Знакомо.

Про быт

Спрашивают, что в армии было хорошего. Отвечаю по пунктам, как положено.

Хорошее первое: чай. Кипяток из титана, заварка какая была. Пили из кружек, у кого была своя: из своей. У меня был подстаканник, дедовский. Чай в подстаканнике это физика: руки греются, чай не остывает, и из одного пакетика выжимались все соки, как положено. Про атмосферу пишут в рецензиях, а про физику молчат: чай из подстаканника на голову выше любого термоса.

Хорошее второе: второй шарф. Выдавали один, а зима под Рязанью не шутка. Второй шарф достал через каптерку, по знакомству. В лучших традициях жанра: всё нужное в армии достаётся по людям, устав только для проверок.

Хорошее третье: люди. Рота сто двадцать человек, и каждый со своей историей. Один чинил телевизоры, другой варил пельмени лучше столовой, третий знал наизусть все серии про ментов, четвёртый спал стоя как лошадь и просыпался от собственного храпа, а пятый оба года молчал и заговорил только на дембеле, когда слушать было уже некому. Вагон и маленькая тележка характеров. Крепко сшитый коллектив, если без пафоса.

Мелкие огрехи быта: холод в казарме по ночам, сапоги, которые надо разнашивать неделю, и старшина, который проверял заправку коек линейкой. Линейкой, граждане, и объективно: койка после такой проверки выглядела как с картинки. Субъективно: хотелось старшину этой линейкой огреть.

Вышел за ворота 25 мая в полный рост: вещмешок, молескин, второй шарф. До сих пор помню запах казармы: сапожная мазь и хлорка. Игры так не пахнут.

Однако.